А, кроме того, вся строевая рота была недовольна несправедливым наказанием Александрова и глухо волновалась. У начальства же был еще жив и свеж в памяти бунт соседнего четвертого корпуса. Начался он из-за пустяков, по поводу жуликоватого эконома и плохой пищи. Явление обыкновенное. Во втором корпусе боролись с ним очень просто, домашними средствами. Так, например, зачастил однажды эконом каждый день на завтрак кулебяки с рисом. Это кушанье всем надоело, жаловались, бросали кулебяки на пол. Эконом не уступал. Наконец — строевая рота на приветствие директора: «Здравствуйте, кадеты», начала упорно отвечать вместо «здравия желаем, ваше превосходительство» — «здравия желаем, кулебяки с рисом». Это подействовало. Кулебяка с рисом прекратилась, и ссора окончилась мирно.

А.И. Куприн «Юнкера»

Иванов день прошел торжественно. Иван Матвеевич накануне не ходил в должность, ездил, как угорелый, по городу и всякий раз приезжал домой то с кульком, то с корзиной.
   Агафья Матвеевна трои сутки жила одним кофе, и только для Ильи Ильича готовились три блюда, а прочие ели как-нибудь и что-нибудь.
   Анисья накануне даже вовсе не ложилась спать. Только один Захар выспался за нее и за себя и на все эти приготовления смотрел небрежно, с полупрезрением.
   — У нас в Обломовке этак каждый праздник готовили, — говорил он двум поварам, которые приглашены были с графской кухни. — Бывало пять пирожных подадут, а соусов что, так и не пересчитаешь! И целый день господа-то кушают, и на другой день. А мы дней пять доедаем остатки. Только доели, смотришь, гости приехали — опять пошло, а здесь раз в год!
   Он за обедом подавал первому Обломову и ни за что не соглашался подать какому-то господину с большим крестом на шее.— Наш-то столбовой, — гордо говорил он, — а это что за гости!
   Тарантьеву, сидевшему на конце, вовсе не подавал или сам сваливал ему на тарелку кушанье, сколько заблагорассудит.
   Все сослуживцы Ивана Матвеевича были налицо, человек тридцать.
   Огромная форель, фаршированные цыплята, перепелки, мороженое и отличное вино — все это достойно ознаменовало годичный праздник.
   Гости под конец обнимались, до небес превозносили вкус хозяина и потом сели за карты. Мухояров кланялся и благодарил, говоря, что он, для счастья угостить дорогих гостей, не пожалел третного будто бы жалованья.
   К утру гости разъехались и разошлись, с грехом пополам, и опять все смолкло в доме до ильина дня.
   В этот день из посторонних были только в гостях у Обломова Иван Герасимович и Алексеев, безмолвный и безответный гость, который звал в начале рассказа Илью Ильича на первое мая. Обломов не только не хотел уступить Ивану Матвеевичу, но старался блеснуть тонкостью и изяществом угощения, неизвестными в этом углу.
   Вместо жирной кулебяки явились начиненные воздухом пирожки; перед супом подали устриц; цыплята в папильотках, с трюфелями, сладкие мяса, тончайшая зелень, английский суп.
   Посередине стола красовался громадный ананас, и кругом лежали персики, вишни, абрикосы. В вазах — живые цветы.
   Только принялись за суп, только Тарантьев обругал пирожки и повара за глупую выдумку ничего не класть в них, как послышалось отчаянное скаканье и лай собаки на цепи.
   На двор въехал экипаж, и кто-то спрашивал Обломова. Все и рты разинули.
   — Кто-нибудь из прошлогодних знакомых вспомнил мои именины, — сказал Обломов. — Дома нет, скажи — дома нет! — кричал он шопотом Захару.
   Обедали в саду, в беседке. Захар бросился было отказать и столкнулся на дорожке с Штольцем.
   — Андрей Иваныч, — прохрипел он радостно.— Андрей! — громко воззвал к нему Обломов и бросился обнимать его.
   — Как я кстати, к самому обеду! — сказал Штольц. — Накорми меня; я голоден. Насилу отыскал тебя!

И.А. Гончаров "Обломов"

Наконец наступает и чистый понедельник. И Арсений Потапыч, и вся семья говеют на первой неделе, из опасения, чтобы бездорожье не воспрепятствовало исполнить христианский долг позднее. Пост соблюдается строго; за стол подаются исключительно грибы, картофель, капуста, редька и вообще самое неприхотливое кушанье; только два раза, в благовещенье да в вербное воскресенье, господа позволяют себе рыбой побаловаться, но и этим лакомством Пустотелов зараньше запастись успел. Еще осенью, с наступлением первых заморозков, выпросил у соседа Гуслицына позволенье в его озере рыбки половить, а у другого соседа неводом раздобылся. И так как он был на все руки мастер, то ловля вышла обильная. И щук, и окуней, и язей насолили и заморозили пудов двадцать; всю масленицу и сами ели, и в застольную отпускали, а остатки будут постом доедать.

М.Е. Салтыков-Щедрин «Пошехонская старина»

– Совсем уже рассвело. Давай завтракать. Разводи костер.
   – Что толку его разжигать – землянику да вон те корешки жарить? Хотя у тебя же ружье есть, так? С ним можно разжиться чем-то получше земляники.
   – Земляника да корешки? – говорю я. – Так ты только ими и кормился?
   – Да чего ж тут еще добудешь-то? – говорит он.
   – А давно ты на острове, Джим?
   – С ночи после той, в какую тебя убили.
   – Да ну, так долго?
   – Ну да – так.
   – И у тебя никакой еды, кроме этой дряни не было?
   – Нет, сэр, никакой.
   – Так ты ж, небось, совсем оголодал, разве нет?
   – Да, пожалуй, лошадь я съел бы. Думаю, с ней справился бы. А ты давно на острове?
   – С той ночи, как меня убили.
   – Ишь ты! А ты чем кормился? Хотя, у тебя же ружье. Ну да, ружье. Вещь хорошая. Ладно, иди, подстрели чего-нибудь, а я костер запалю.
   Ну, перебрались мы поближе к челноку, и пока Джим разводил на травянистой полянке костер, я притащил туда муку, грудинку, кофе – и кофейный котелок, и сковороду, и сахар, и жестяные кружки, – так что негр мой даже забоялся, потому как решил, что я все это наколдовал. Я поймал порядочного сома, Джим выпотрошил его своим ножом, почистил и зажарил. Как только завтрак был готов, мы развалились на траве и занялись едой, не дожидаясь, когда она остынет. Джим налегал на нее, что было сил, поскольку к этому дню он чуть уж не помер от голода. Набив животы, мы полежали малость в траве, отдыхая. А после Джим и говорит:
   – Но, послушай, Гек, кого ж тогда убили в той лачуге, коли не тебя?

Марк Твен «Приключения Гекльберри Финна»

Вне артистического мира – у меня было много знакомств среди купечества, в кругу богатых людей, которые вечно едят семгу, балык, икру, пьют шампанское и видят радость жизни главным образом в этом занятии. Вот, например, встреча Нового года в ресторане «Яр», среди африканского великолепия. Горы фруктов, все сорта балыка, семги, икры, все марки шампанского и все человекоподобные – во фраках. Некоторые уже пьяны, хотя двенадцати часов еще нет. Но после двенадцати пьяны все поголовно. Обнимаются и говорят друг другу с чисто русским добродушием:
   – Люблю я тебя, хотя ты немножко мошенник!
   – Тебе самому, милый, давно пора в тюрьме гнить!
   – П-поцелуемся!
   Целуются троекратно. Это очень трогательно, но – немножко противно. Замечательно, что, хотя все очень пьяны, но почти никто не упускает случая сказать приятелю какую-нибудь пакость очень едкого свойства. Добродушие при этом не исчезает.
   Четыре часа утра. К стенке прижался и дремлет измученный лакей с салфеткой в руках, точно с флагом примирения. Под диваном лежит солидный человек в разорванном фраке – торчат его ноги в ботинках, великолепно сшитых и облитых вином. За столом сидят еще двое солидных людей, обнимаются, плачут, жалуясь на невыносимо трудную жизнь, поют:
   – Эх, распошел! – и говорят, что порядочным людям можно жить только в цыганском таборе.
   Потом один говорит другому:
   – Постой, я тебе покажу фокус! Половой – шампанского!
   Половой приносит вино, открывает.
   – Гляди на меня, – говорит фокусник, мокренький и липкий. Его товарищ старается смотреть сосредоточенно и прямо – это стоит ему больших усилий.
   Фокусник ставит себе на голову полный стакан вина и встряхивает головой, желая поймать стакан ртом и выпить вино на лету. Это не удается ему: вино обливает его плечи, грудь, колени, стакан летит на пол.
   – Не вышло!– справедливо говорит он. – Нечаянно не вышло! Погоди, я еще раз сделаю…
   Но товарищ его, махнув рукою, вздыхает:
   – Н-не надо!
   И слезно поет:
   – Эх-х, распошел, распошел…
   Это, конечно, смешно, однако и грустно.

Ф.И. Шаляпин «Страницы из моей жизни»

Прекрасно и умилительно было это последнее торжество. Распоряжалась им целая комиссия из чиновников особых поручений, под высшим наблюдением губернского предводителя дворянства. В четыре часа пополудни прибыл почтенный юбиляр и под звуки военного марша, словно гонимый сквозь строй, вступил в залу собрания в сопpовождении двух ассистентов. На особом столе была сервирована роскошнейшая закуска, но взволнованный помпадур почти не прикоснулся к ней, а только оросил слезою великолепный страсбургский паштет. За обедом подавали: стерляжью уху и soupe а la reine [суп по-королевски (фр.)] (к ним: расстегаи и семь или восемь сортов пирожков), затем: громаднейший ростбиф, salade de nomards et de foie de lotte, еpigramme de chevreuil, punch glacе, [салат из омаров с налимьей печенкой, рагу из козули, замороженный пунш (фр.)] жареные фазаны и перепела, fonds d’artichauts а la lyonnaise, [артишоки по-лионски (фр.).] и в заключение три или четыре сорта пирожных.

М.Е. Салтыков-Щедрин «Помпадуры и помпадурши»