— Откуда же вы берете средства к существованию, мистер Бэроун?
   — Да вот, сэр, такой у меня... дар.
   — Ах, так, — съехидничал я. — Очевидно, прикосновение Мидаса?
   Тотчас же я раскаялся в своем ехидстве. Лицо Бэроуна побагровело. Он поделился со мной величайшей тайной, а я сделал из него посмешище.
   — Гораздо лучше, профессор! — воскликнул он. — Смотрите!
   Бэроун повел рукой в мою сторону. Лекторская кафедра бесшумно взмыла вверх и воспарила над моей макушкой. Кто-то вскрикнул. Я обернулся к аудитории и увидел, как Бэроун делает знак хорошенькой сокурснице. В тот же миг она попыталась прикрыть наготу общей тетрадью.
   — Мистер Бэроун! — повысил я голос. — Достаточно!
   — Нет еще, профессор!
   Он замахал руками и стиснул пальцы, словно ловил бабочку. Когда он разжал кулаки, оттуда вылетел рой летучих мышей, которые беспорядочно закружились по залу. Студентки с визгом нырнули под стулья.
   Надо было остановить Бэроуна. Я набрал побольше воздуху в легкие и загремел:
   — Прекратить!
   Неожиданно зал стих; все замерли. В напряженной тишине слышался лишь шорох мышиных крыльев да всхлипывание обнаженной девушки. Все глаза были устремлены на меня, даже глаза Бэроуна. Что ж, не ударю лицом в грязь.
   Я повел бровью в сторону кафедры, и она мягко опустилась. Быстрый взмах руки вернул девушке одежду.

Боб Куросака, «Кто во что горазд»

   Когда дети заснут, Оле-Лукойе присаживается к ним на постель. Одет он чудесно: на нём шёлковый кафтан, только нельзя сказать, какого цвета — он отливает то голубым, то зелёным, то красным, смотря по тому, в какую сторону повернётся Оле. Под мышками у него по зонтику: один с картинками, который он раскрывает над хорошими детьми, и тогда им всю ночь снятся чудеснейшие сказки, а другой совсем простой, гладкий, который он развёртывает над нехорошими детьми: ну, они и спят всю ночь как чурбаны, и поутру оказывается, что они ровно ничего не видали во сне!

Г.Х.Андерсен, «Оле-Лукойе»

   ― Я здесь! Зачем звал?
   ― Я???
   — Ты сказал «Э-эх!». Э-эх – это я! Великий, могучий, добрый волшебник Э-эх. А это — моё Э-эхо. Говори, чего пожелаешь? Всё сделаю! Всё могу!
   ― Чего бедняку желать?!
   ― Понял! Есть нечего, так? Вот тебе волшебный столик. Проголодался — постучи три раза: раз-два-три. Ну как? Поел-попил, постучи ещё три раза: три-два-раз.
   ― Спасибо тебе, добрый Э-эх! Век тебя помнить буду!
   ― Будешь помнить, будешь. Не будь я Э-эх, если  ты меня ещё не вспомнишь.
...
   ― Забыл предупредить, есть у меня маленькое условие: ровно в полночь, приду к вам в гости и буду до рассвета вопросы задавать. Сумеете ответить — столик ваш. А не сумеете — пеняйте на себя! Век меня помнить будете! Эх-эх-эх...

М/ф «Ух ты, говорящая рыба!»

   Проведя численное решение интегро-дифференциального уравнения Высшего Совершенства, выведенного каким-то титаном еще до ледникового периода, он обрел возможность творить л ю б о е чудо. Каждый из магов имеет свой предел. Некоторые не способны вывести растительность на ушах. Другие владеют обобщенным законом Ломоносова-Лавуазье, но бессильны перед вторым принципом термодинамики. Третьи — их совсем немного — могут, скажем, останавливать время, но только в римановом пространстве и не надолго. Саваоф Баалович стал всемогущ. Он мог все.

АБС, «Понедельник...»

   — Разгадал ли ты Сфинкса загадку? — спросил ученик Амонехта.
   — Да, — ответил старик. — Сфинкс хотел, чтоб я жизнь свою прожил, как должно прожить Человеку. Голова моя сделалась белой, золотом в книге отмечены три моих главных деянья, и ответ получил ученик, тот, кого возлюбил я всем сердцем. — сказал Амонехт. И с грустью добавил: "Свершилось. Жизнь прожита".

М/ф «Загадка Сфинкса»

В с е    т р и    г о л о в ы   (хором).   Кончилась  жизнь.  Прощай! (Умирают.)
Л а н ц е л о т. Они-то умерли, но  и  мне  что-то  нехорошо.  Не слушаются  руки.  Вижу плохо. И слышу все время, как зовет меня кто-то по имени: "Ланцелот, Ланцелот". Знакомый  голос.  Унылый голос.  Не хочется идти. Но, кажется, придется на этот раз.

Е.Л.Шварц, «Дракон»

   Но ему во все это время было неловко и досадно, он сам не знал отчего: оттого ли, что ничего не выходило из каламбура: "было дело до жида, и я дожидался", или от чего-нибудь другого. Когда же, наконец, Болгаринов с чрезвычайною учтивостью принял его, очевидно торжествуя его унижением, и почти отказал ему, Степан Аркадьич поторопился как можно скорее забыть это. И, теперь только вспомнив, покраснел.

Л.Н.Толстой, «Анна Каренина»